e17d72d5

Гайдар Аркадий Петрович - Военная Тайна



Аркадий Гайдар
Военная тайна
И из-за какой-то беды поезд два часа простоял на полустанке и пришел в
Москву только в три с половиной. Это огорчило Натку Шегалову, потому что
севастопольский скорый уходил ровно в пять, и у нее не оставалось времени,
чтобы зайти к дяде.
Тогда по автомату, через коммутатор штаба корпуса, она попросила
кабинет начальника - Шегалова.
- Дядя, - крикнула опечаленная Натка, - я в Москве!.. Ну да: я, Натка.
Дядя, поезд уходит в пять, и мне очень, очень жаль, что я так и не смогу
тебя увидеть.
В ответ, очевидно, Натку выругали, потому что она быстро затараторила
свои оправдания. Но потом сказали ей что-то такое, отчего она сразу
обрадовалась и заулыбалась.
Выбравшись из телефонной будки, комсомолка Натка поправила синюю
косынку и вскинула на плечи не очень-то тугой походный мешок.
Ждать ей пришлось недолго. Вскоре рявкнул гудок, у подъезда вокзала
остановилась машина, и крепкий старик с орденом распахнул перед Наткой
дверцу.
- И что за горячка? - выбранил он Натку. - Ну, поехала бы завтра. А то
"дядя", "жалко"... "поезд в пять часов"...
- Дядя, - виновато и весело заговорила Натка, - хорошо тебе - "завтра".
А я и так на трое суток опоздала. То в горкоме сказали: "завтра", то вдруг
мать попросила: "завтра". А тут еще поезд на два часа... Ты уже много раз
был в Крыму да на Кавказе. Ты и на бронепоезде ездил и на аэроплане летал. Я
однажды твой портрет видела. Ты стоишь, да Буденный, да еще какие-то
начальники. А я нигде, ни на чем, никуда и ни разу. Тебе сколько лет? Уже
больше пятидесяти, а мне восемнадцать. А ты - "завтра" да "завтра"...
- Ой, Натка! - почти испуганно ответил Шегалов, сбитый ее бестолковым,
шумным натиском. - Ой, Натка, и до чего же ты на мою Маруську похожа!
- А ты постарел, дядя, - продолжала Натка. - Я тебя еще знаешь каким
помню? В черной папахе. Сбоку у тебя длинная блестящая сабля. Шпоры: грох,
грох. Ты откуда к нам приезжал? У тебя рука была прострелена. Вот однажды ты
лег спать, а я и еще одна девчонка - Верка - потихоньку вытащили твою саблю,
спрятались за печку и рассматриваем. А мать увидала нас да хворостиной. Мы -
реветь. Ты проснулся и спрашиваешь у матери: "Отчего это, Даша, девчонки
ревут?" - "Да они, проклятые, твою саблю вытащили. Того гляди, сломают". А
ты засмеялся: "Эх, Даша, плохая бы у меня была сабля, если бы ее такие
девчонки сломать могли. Не трогай их, пусть смотрят". Ты помнишь это, дядя?
- Нет, не помню, Натка, - улыбнулся Шегалов. - Давно это было. Еще в
девятнадцатом. Я тогда из-под Бессарабии приезжал.
Машина медленно продвигалась по Мясницкой. Был час, когда люди
возвращались с работы. Неумолчно гремели грузовики и трамваи. Но все это
нравилось Натке - и людской поток, и пыльные желтые автобусы, и звенящие
трамваи, которые то сходились, то разбегались своими путаными дорогами к
каким-то далеким и неизвестным ей окраинам: к Дангауэровке, к Дорогомиловке,
к Сокольникам, к Тюфелевой и Марьиной рощам и еще и еще куда-то.
И, когда, свернув с тесной Мясницкой к Земляному валу, шофер увеличил
скорость так, что машина с легким, упругим жужжанием понеслась по
асфальтовой мостовой, широкой и серой, как туго растянутое суконное Одеяло,
Натка сдернула синий платок, чтобы ветер сильней бил в лицо и трепал, как
хочет, черные волосы.
В ожидании поезда они расположились на тенистой террасе вокзального
буфета. Отсюда были видны железнодорожные пути, яркие семафоры и крутые
асфальтовые платформы, по которым спешили люди на дачные



Назад