e17d72d5

Гайдар Аркадий Петрович - Жизнь Ни Во Что (Лбовщина)



Аркадий Гайдар
Жизнь ни во что
(Лбовщина)
У Пермских лесов, в зеленом шелесте расцветающих лужаек, над гладкой
скатертью хрустящего под лыжами снега, под мерный плеск седоватых волн
молчаливой гордой Камы, при ярких солнечных блесках зимних дней и при темных
тревожных шорохах летних ночей, охваченных кольцом ингушей и казаков,
БЫЛО ВСЕ ЭТО.
Эта повесть - памяти Александра Лбова, человека, не знающего дороги в
новое, но ненавидящего старое, недисциплинированного, невыдержанного, но
смелого и гордого бунтовщика, вложившего всю ненависть в холодное дуло
своего бессменного маузера, перед которым в течение долгого времени
трепетали сторожевые собаки самодержавия.
Памяти "разбойника Лбова" и его товарищей: Демона, Грома, Змея, Фомы,
Матроса и многих других, имена которых окутаны уже дымкой легенд по рабочему
Уралу.
Памяти тех, которые нападали с криком, умирали со смехом и во время
нервных, безрассудно смелых схваток ставили свою собственную
ЖИЗНЬ НИ ВО ЧТО.
ЧАСТЬ I
1. О чем ревели гудки Мотовилихинского завода
Над рекой, над хмурыми берегами застывшей Камы, в пяти верстах от Перми
раскинулся по крутым холмам рабочий поселок - Мотовилиха...
В ночь на 13 декабря 1905 года этот поселок никоим образом не мог
числиться входящим в состав Великой Российской империи, ибо за день перед
этим он плюнул в лицо этой империи свинцом винтовочных пуль, отгородился от
нее баррикадами из выломанных заборов и вывороченных ворот и глядел
огоньками раскинувшихся домиков.
Чутко всматривался глазами мерзнувших на перекрестках часовых вниз, в
темноту, где черная морозная ночь изменчиво прятала темные папахи казачьего
отряда.
Рабочие пушечного завода, разбившись на десятки, заняли холмы, заняли
перекрестки изломанных улиц, и всю ночь потрескивали и росли скелеты
бесформенных, наспех сколоченных заграждений. И торопливо шныряли бессонные
тени восставших в эту сумасшедшую по подъему и по энергии ночь.
У Малой проходной крепко засел десяток эсдеков, на углу Камской
выкинули красный флаг эсеры, и в темноте красный флаг казался черным -
черным крылом трепыхающей птицы.
А на Висиме, на горе, светились костры, то и дело гулко тюхались
сваленные бревна.
На Висиме тоже вырастала баррикада, была она тяжела, неуклюжа.
Но крепка и прочна была Висимская баррикада.
- Бросай!.. Раз - бросай!.. Два... Ну, довольно, пока хватит.
Пламя костра, трепыхнувшись от ветра, озарило наваленную груду бревен и
лицо высокого черного человека, прислонившегося к одной из вывороченных
досок. Человек, видимо, устал возиться с баррикадой, тяжело и часто дыша, он
отер рукой мокрый лоб, потом нервно плюнул и подошел к костру.
- Сядь, Сашка, - предложил ему кто-то, - передохни малость, ты ведь,
дьявол, еще с самого утра не жрал ничего.
Но черный уставший человек ничего не ответил. Облокотившись на дуло
старой берданки, он молча посмотрел вниз, под гору, и процедил негромко,
сквозь зубы:
- Сдохнуть мне, если они завтра легко проберутся сюда.
В ночь на 13 декабря тревожно пели телеграфные провода Пермь -
Петербург.
В ночь на 13 декабря пермский губернатор не спал. В два часа ему
доложили, что хорунжий седьмого Уральского полка Астраханкин и
мотовилихинский пристав Косовский ожидают его в приемной.
Губернатор вышел. Он был любезней, чем когда-либо, потому что честное
имя хорошего губернатора находилось теперь всецело в руках запаянных в
погоны офицеров. Он пожал им руки, но не одинаково, чуть-чуть крепче
командиру отряда ингушей - хорунжему Астр




Содержание  Назад