e17d72d5

Газданов Гайто - Эвелина И Ее Друзья



Гайто Газданов
Эвелина и ее друзья
Я впервые услышал игру этого удивительного пианиста, - это был пожилой
человек с круглой головой, бритым лицом и выцветшими глазами, - в маленьком
ресторане с огромными, во всю стену, окнами над морем, на французской
Ривьере. На берегу росли неподвижные пальмы, под рестораном тихо плескались
невысокие волны. Был уже довольно поздний час, и, кроме моего столика, был
занят еще только один, за которым сидели двое влюбленных, атлетический
молодой человек с вытатуированным якорем на левой руке и полноватая девушка
лет двадцати. Пианист играл, явно не обращая на нас никакого внимания. Я
думал потом, что если бы его попросили повторить еще раз ту же самую
последовательность мелодии, он, конечно, не мог бы этого сделать - это была
наполовину его собственная импровизация. Время от времени я узнавал обрывки
знакомых мотивов, но они тотчас же сменялись новыми сочетаниями звуков,
которых никто не мог предвидеть. Я сидел перед стаканом оранжада, в котором
давно растаял лед, и тщетно старался себе представить, что именно, какое
чувство непосредственно предопределило в этот вечер ту смену звуков, которой
я был единственным слушателем - потому, что двое влюбленных были настолько
явно поглощены иллюзией своего собственного счастья, что их впечатления
были, вероятно, просто автоматическим раздражением слуха, лишенным иного
значения. В небольшом заливе отражались огни извилистой дороги, на поворотах
которой вспыхивали и гасли фары автомобилей. Все окна ресторана были
отворены, струился теплый ночной воздух, и во всем этом была обманчивая
убедительность, так, точно мир, в котором мы были осуждены жить, был чем-то
похож на этот вечер над морем - пальмы, вкус холодного оранжада, запах воды
и это звуковое движение под смещающимися клавишами рояля. Я слушал эту
музыку и думал, что сейчас в тысяче километров отсюда, в моей парижской
квартире с наглухо затворенными ставнями, письменный стол медленно
покрывается пылью и что теперь наконец после многих месяцев напряженной
работы я могу забыть о призраках, которые столько времени и так упорно
занимали мое воображение. Это были персонажи книги, которую я должен был
писать, и в течение этого долгого периода я постоянно был настороже, чтобы
не спутать даты, не ошибиться в часе или месте, чтобы придать
правдоподобность очередной насильственной метаморфозе, когда нужно было
закрыть глаза, забыть обо всем, освободиться от ощущения своего собственного
тела и, погрузившись в далекую глубину чего-то потерянного бесконечно давно,
вернуться к действительности - на несколько страниц - восьмидесятилетним
стариком с хрустящими суставами или отяжелевшей женщиной, которая ждет
ребенка. Теперь все это было кончено, и одновременно с чувством избавления я
ощущал ту счастливую пустоту, о которой я забыл за это время и в которую
сейчас вливались эти мелодии, возникавшие под пальцами пожилого человека в
смокинге, сидевшего за роялем. Был уже двенадцатый час вечера, когда вдруг,
- я даже машинально взглянул на часы, - до моего слуха дошло несколько
аккордов знакомого романса Шумана. Но их звуковая тень скользнула и исчезла,
потом опять началось что-то другое. Я подумал тогда, что самое важное сейчас
было все-таки именно это - звуковое путешествие в неизвестность над этим
южным морем, в летнюю ночь, вслед за пианистом в смокинге и что все
остальное - Париж и то тягостное, что было с ним связано, сейчас непостижимо
растворялось - улицы, крыши, дома - в этом



Назад